Пушкинская, 10. Пятнадцать-двадцать
лет назад нельзя было жить в Петербурге, принадлежать к миру искусства,
литературы, журналистики – и не знать этого адреса.
А сейчас… Сейчас поисковик прежде всего сообщает о находящемся здесь мини-отеле. И уже потом – об арт-центре, по-прежнему занимающем корпус в глубине двора. Правда, с Пушкинской пройти туда нельзя. Чтобы попасть на открытие выставки или на литературный вечер в одну из расположенных здесь галерей, приходится заходить в проходной двор с Лиговки. Перед аркой, ведущей во двор – мемориальные доски. Людей, чьи имена начертаны на них, я хорошо помню. Борис Понизовский… Я познакомился с ним в 1985 году, за четыре года до возникновения художественной колонии на Пушкинской. А еще до этого много о нем слышал от общих друзей. Слышал, что он замечательный человек и «гениальный режиссер». Нет – замечательный режиссер и гениальный человек. Так точнее. И еще – что у него нет обеих ног. Ноги были отрезаны под корень, от самого таза. Человек состоял из могучего торса, огромных рук и прекрасной седой головы, которую сравнивали с головой Зевса. Но никому не приходило в голову жалеть его. Он жил жизнью, которой – по яркости и напряженности – хватило бы на двоих, с того дня, когда приключилось с ним несчастье (ему было девятнадцать) и до самой смерти. Он был окружен восторженными учениками и слушателями (записать его парадоксальные монологи было невозможно: это был чисто устный жанр). Он пользовался огромным успехом у женщин – в том числе на шестом, на седьмом десятке. Немудрено: от него исходила невероятная жизненная сила. Я помню, как я, без малого тридцатилетний, заходил к нему, шестидесятилетнему с гаком: подзарядиться. Это было, когда он уже жил на Пушкинской. Понизовский не был режиссером в обычном смысле слова. Он считался художественным руководителем театра «ДаНет». На самом деле он и был театром. Удивительные маски и броши, которые он изготовлял своими огромными ручищами, куклы, даже актеры и актрисы, в том числе удивительная Галина Викулина, его жена и ученица, прима и душа «ДаНет» – все это казалось его частью, его эманацией. До законченных спектаклей дело доходило редко: мастера осеняли новые идеи, поглощавшие или зачеркивавшие прежние. Театр жил впроголодь: уличными праздниками, детскими утренниками. На Пушкинской у него появился собственный репетиционный зал – огромная комната с дырой в потолке. Там спал и ел Понизовский, там жили его маски. В соседней квартире жила Галина с маленьким сыном. Здесь стоит рассказать о том, что представлял собой этот дом в те легендарные времена. В 1989 году – еще в более или менее советское время – «неофициальные»в
недавнем прошлом художники и музыканты явочным порядком заняли пустующее, подлежащее капитальному ремонту многоквартирное здание. В Европе это называется «сквот». Фонд «Свободная культура», ставший официальным арендатором дома, был создан задним числом. У него нашелся влиятельный покровитель – художник Юлий Рыбаков, ставший в девяностые известным политиком, депутатом Ленсовета, а потом Госдумы, баллотировавшийся в губернаторы Петербурга. «Свободная культура» взяла на себя обязательство отремонтировать дом, но, конечно, средств на это у художников не хватало. Водопровод то работал, то нет, центрального отопления практически не было, электричество то и дело отключали за неуплату. Время от времени городские власти пытались разорвать договор аренды и передать дом платежеспособным юридическим лицам. В конце концов, это получилось – но уже совсем в другие времена.
А тогда, в 1990-1995 годы, в каждой из десятков облупленных квартир, у стареньких электрообогревателей (когда было электричество) сидели художники или музыканты… и творили. Иногда они ходили друг к другу в гости. Их вдохновляли спирт «Ройяль», разведенный водой, портвейн, растворимый кофе, вечный «Беломор», выпускавшиеся только в то время дешевенькие сигареты «North Star» и – что греха таить – косячки с травкой… Но в первую очередь хмельной воздух той эпохи, которая тогда казалась попросту трудной и смутной, а сейчас все больше окружается для нас романтикой. Лестницы были покрыты причудливыми росписями (при этом, конечно, держаться за перила не рекомендовалось – могли обвалиться! – а лифты, само собой, не работали). Во дворах, первом и втором, то и дело устраивались перформансы. Иногда дом посещали интуристы, которым показывали в первую очередь «музей Джона Леннона», созданный энтузиастом-чудаком Николаем Васиным. По загадочным причинам отдельный флигель был выделен под галерею художнику Кириллу Миллеру. Вообще же «элитным» считался корпус, выходивший на Пушкинскую. Там работало правление Фонда, там в галерее Дмитрия Виленского и Андрея Чежина устраивались фотовыставки, там находились студии «самих» Бориса Гребенщикова и Юрия Шевчука. Я один раз видел Гребенщикова на Пушкинской – и как раз в Театре «ДаНет», в большом зале с дыркой в потолке, когда чествовали приехавшего из Парижа Алексея Хвостенко. Гребенщиков, исполнитель песни «Над небом голубым», любимой песни нашей юности, пришел пожать руку ее автору. (Сам Хвостенко в тот раз не пел – простудился, не было голоса). Следующий раз я видел Гребенщикова (и Шевчука) на благотворительном вечере в пользу дочери умершего поэта Олега Григорьева. Участие грандов рок-музыки позволило «сделать сбор».Олегу Григорьеву посвящена вторая мемориальная доска, висящая рядом с доской в честь Понизовского. И это соседство вполне оправдано: они были близкими друзьями. Впрочем, Понизовский был другом многих поэтов в течение сорока лет. Но только о двух – о давно умершем Леониде Аронзоне и о Григорьеве – говорил он с такой теплотой.
«…И один Бог знает, сколько шедевров родилось в этих нетопленных квартирах у старых электрообогревателей»
Насколько необычен и ярок был Понизовский – настолько же непримечателен был с виду был Олег Григорьев. Маленький человек в кепке, с растрепанной бородкой, с циррозными жилками на лице, он был бы неотличим от других в любой очереди у пивного ларька. Но когда он надевал очки с выбитым стеклом и начинал «по бумажке» читать – он становился смешным, странным… и прекрасным. Как его стихи. Некоторые из них (например, про электрика Петрова, который «намотал на шею провод») давно знала вся Россия, а сам он был тогда безвестен. Трижды у него выходили книги стихов для детей (впрочем, в случае Григорьева граница между детскими и «взрослыми» стихами была условна) – и каждый раз дело заканчивалось большим скандалом. Дважды он сидел в тюрьме: в первый раз за тунеядство (как Бродский), второй – за сопротивление сотруднику милиции. Когда я познакомился с ним, он уже спился, опустился, был нищ, полубездомен. Люди, которым он вынужден был сдать внаем свою квартиру, не пускали его домой – а после его смерти присвоили и неизвестно куда дели его архив; прибежище он нашел на Пушкинской, в театре «ДаНет» и в мастерских знакомых художников (он дружил, в частности, с «Митьками»). Но стихи он писал в полную силу. В нем была уверенность питерского мастерового, неспособного пропить свое ремесло – а где-то еще глубже под личиной мастерового таился большой Мастер.
Именно с Пушкинской увезли его в больницу 30 апреля 1992 года – и через несколько часов его не стало.
Понизовский жарким летом 1995 переехал в некий театр, в котором ему заказали постановку. Через несколько недель пришла весть о его скоропостижной кончине. Его уход стал для меня настоящим прощанием с чудесным «сквотом», маленьким петербургским Монпарнасом трудного и прекрасного времени, последним прибежищем ленинградской неофициальной культуры. Хотя я еще бывал на Пушкинской, и даже сам устраивал там кое-какие акции – это было уже не то…Наверное, для других это место связано с совсем иными именами. Важно, чтобы этот кусок новейшей петербургской художественной истории не забылся. Ведь это не кафе «Сайгон», где представители околохудожественной среды попросту пили «маленький двойной» кофе. На Пушкинской люди работали. И один Бог знает, сколько шедевров родилось в этих нетопленных квартирах у старых электрообогревателей. Может быть, и немало. 
